Часть вторая А в Павино-то лето коротенькое…

Часть вторая
А в Павино-то лето коротенькое…

А в Павино-то лето коротенькое, две-три недели в июле времечко, которое называется «вёдро», когда все спешат косить траву, потом ворошить сено, чтобы просохло. А потом складывают его в высокие стога. Скорей-скорей, того гляди, начнутся дожди. В эти две-три недели в средине июля мы с Зиной бегали купаться на заветное местечко на берегу Вочи, которое называлось «камешник». Там речка плавно отклонялась в сторону, и на ее повороте было мелкое чистое дно, на берегу намытый речкой светлый песочек и светлые же разных бежевых оттенков камешки, которые назывались «кремень». Мы с Зиной из дома босиком летели под горку, потом сворачивали вправо на тропинку, бегущую по берегу речки, на ходу снимая панамки, платьишки, сдергивая трусишки, и кто быстрее — в воду, поднимая тучи брызг. Плавать мы сначала не умели, ползали руками по дну, бултыхая ногами, а в какое-то лето неожиданно, «по-собачьи» поплыли. Недалеко по реке маленький островок, на который можно перейти вброд, и возле него росли белые водяные лилии. Из их длинных трубчатых стеблей мы с Зиной делали себе бусы, а слева, на глубине, куда не дойти даже на цыпочках, росли желтые кувшинки с округлыми плоско распластанными по воде листьями.

В воде возле берега лежали выпуклые продолговатые серо-черные двустворчатые ракушки. Если створки были открыты, можно было рассмотреть розово-желтую плоть странного существа внутри выстеленных молочно-зеркальным перламутром створок. Если створки захлопывались, то никак их было не открыть, разве только разбить камнями. Но в нас изначально заложен был женский инстинкт, неосознанное трепетное отношение ко всему живому — ракушки мы не разбивали, никогда не отрывали крылышки стрекозам, не бросали камнями в птиц, даже лишней ветки с дерева не срывали. На камешнике находили мы странные камешки — темно-серые, правильной конической формы. Назывались они «чортов палец». Загадка природы! Было у нас и такое развлечение — если неподвижно постоять в воде, тотчас подплывали мальки пескариков и ощутимо, немножко щекотно тыкались головами в ноги. Стоило чуть шелохнуться, и они мгновенно прыскали прочь, и никогда нам не удавалось их поймать ни в пригоршни, ни в панамки. После купанья мы лежали на теплом песочке, так ласково светило солнышко, так тепло, так зелено и красиво вокруг — как хорошо летом! И я сказала Зине: «Когда я вырасту большая, я уеду жить на экватор, где круглый год будет жаркое лето. Вот уже почти сорок лет, как я живу гораздо ближе к экватору, на Мангышлаке. Здесь очень долгое, жаркое лето. И редкий зимний снег, и нечастый весенний дождик воспринимается, как благо, как подарок, как привет из далекого детства.

Что там детские мечты о жарких странах! Я не знала тогда, и только позднее пришло понимание, что круглый год я купалась в счастье. Осенью темный лес освещался теплым золотым светом желтеющих берез и осин, загорался огнями оранжево-красных рябиновых кистей. Как красиво смотрелось все это оранжевое и золотое рядом с темно-зелеными елями и лиственницами! И особенное осеннее счастье — печеная картошка. Бывало, идем из школы, а на больничном поле уже дымятся костры и скорее-скорее хочется бежать туда, тоже участвовать в этом жизненно важном деле. Есть картошка в погребах — перезимуют люди, доживут до тепла. Вот мы идем в борозде, подбирая дородные, розовые, как поросята, картофелины. Их складывают сначала в кучу. Потом нагружают в корзины, в мешки. А когда становится уже темно и работать нельзя, зажигают костры, закапывают в золу картошку, сидят возле веселого огня сплоченным кружком, шутят, рассказывают всякие страшные и веселые истории, ждут, когда испечется картошка. Потом палками разбрасывают картошку из золы в стороны, и слюнки текут – нет сил ждать, когда картофелины остынут. Черные, горячие, пахнущие дымком — их нетерпеливо берут в руки, перебрасывают из ладони в ладонь — остужают, разламывают, посыпают солью обнажившуюся рассыпчатую мякоть, и в рот — это ли не радость, это ли не счастье?!

А первый снег, когда все вокруг волшебно преображается, словно рачительная хозяйка прибирает все вокруг к дню 7 ноября. К празднику готовились загодя, варили знаменитое темное, на солоде павинское пиво. В помещении амбулатории накрывали столы, и праздновали больничным коллективом «октябрьские». Мы с Зиной пробирались в помещение потихоньку, смотрели во все глаза. На столах пироги с грибами, с ягодами, соленые грибы, разварная картошка, лиловые винегреты, картофельные шаньги. А за столами все женщины и женщины — врачи, медсестры, санитарки, сколько возможно принаряженные, сколько возможно веселые, мужчин и совсем мало, завхоз, да конюх, да подростка-гармониста пригласили из Старой деревни. Пели частушки, плясали совсем не так, как показывают в адаптированных к эстраде русских плясках по телевизору – руки раскинет плясунья, зазывно грудки выставит — и пошла-полетела! В деревне женского своего естества словно бы стеснялись, как-то неловко сутулясь, выбивали ногами такие дроби, что дрожали мощные деревянные половицы. Эх, да что там — «провались земля и небо, мы на кочке проживем!» Притоптывали, припевали разные частушки. От пива захмелеют бабоньки, кто-то начнет плакать и причитать. Кто-то уже похоронку получил, кто-то письма ждет-не дождется, а распроклятой войне конца не видно. Поплачут женщины, друг друга поутешают, слезы вытрут да и запоют: «На закате ходит парень возле дома моего! Поморгает мне глазами и не скажет ничего. И кто его знает, чего он моргает, чего он моргает, чего он моргает?!» И словно некое дуновение свыше их осенит, даст силы жить, ждать, любить, верить и надеяться.

Зимнее счастье – кататься с угора к Вочи на санках и на лыжах — падаем, валяемся в снегу, хохот и радость дотемна. В школу выходим рано утром, затемно, бабушка обязательно положит мне в «сумку-портфель» бутылочку-чекушку молока и кусок хлеба — на завтрак. А морозы свирепые трещат — бывало и такое, пока до школы дойдешь, молоко замерзнет и бутылочку разорвет. В школу ходила я в длинном пальтишке на овечьем меху, и рукавицы на меху, в валенках, в платке. Мама завяжет теплый платок-шаль — и лоб закроет и один глаз только оставит. Идешь в школу, в носу пощипывает, ресницы слипаются, возле рта от дыхания платок инеем покрылся. А уж как день станет длиннее, то идем в школу, когда утреннее солнышко уже светит. Как-то шли мы с Зиной в школу, а рядом с тропинкой куст и каждая веточка и сучочек на нем покрыты кристалликами инея, и под солнцем все это сверкает-переливается, блестит-сияет — такая несказанная красота! Долго стояли мы, рассматривала куст, даже на первый урок чуть не опоздали. А однажды, подходя к селу, тишайшим, морозным утром увидели, вернее, обратили, наконец, внимание, как над белыми крышами темно-серых изб высоко и строго вытянулись вверх печные дымы и словно розовые столбы держат-подпирают голубое небо.

В начале весны пригретый ярким солнцем чуть подтаивал верхний слой снега, ночью снова мороз брал свое, и утром на снегу образовывался твердый, скользкий наст, по которому можно идти, не проваливаясь. Но весна наступала настойчиво. Скоро из-под сугробов стали вытекать светлые ручейки, с крыш свисали сосульки, и белый снег под крышами был аккуратно прострочен желтой капелью. Но самое главное событие весны называлось: «Лед тронулся!» Под утро еще в постели слышался мощный глухой гул и треск — это на речке Вочь начинался ледоход. Не только дети, но и взрослые бежали к реке — смотреть! Сначала лед с грохотом трескался, трещины расширялись, между белыми льдинами жирно блестела чернота весенней воды, потом льдины начинали трогаться с места, разъединялись и плыли вниз по течению. Нашу кроткую тихую речку было не узнать — ею овладевало безумие разрушения. Река бесновалась, льдины сталкивались, крушили друг друга, вода тащила за собой все, что изловчилась прихватить с берега — какие-то бревна и доски. В воде кружили черные водовороты, вовлекая в кружение щепки и ледяную крошку. Весенняя земля подставляла иззябшие за зиму бока горячему солнцу, таяли снега, талые воды стекали в реку, пополняя ее достояние, и река разливалась широко, щедро, заливала луга, и нам приходилось ходить в школу поверху, в обход луговой низины через деревню Бор.

Потом река постепенно входила в берега, луга просыхали, в низинках, в прогревшихся лужах лягушки устраивали весенние концерты в честь торжества жизни, метали икру — студенистую, прозрачную массу с черными точечками зародышей, которую мы с Зиной с любопытством, не брезгуя, брали в руки, рассматривали, бережно снова опускали в воду. Потом из икринок выходили юркие головастики, росли, преображаясь в прытких зеленых лягушат. Прилетали птицы, деловито сновали туда-сюда, строили новые гнезда, ремонтировали прошлогодние. На деревьях и кустах быстро, в несколько дней, распускались листья, а в прохладном вечернем воздухе начинали бить прозрачные ключи чистых соловьиных трелей. Мы с Зиной залезали на чердак нашего дома, где в углу под стрехой из года в год водилось галочье гнездо. Сначала там лежали крупные в крапинку яйца, потом появлялись галчата и, требовательно раскрывая желтые клювы, оглушительно пищали. Если лечь на живот и протянуть руку в сторону гнезда, то скоро рука начинала ощущать живое радостное тепло. Мы могли бы дотянуться и взять из гнезда птенца, но мы никогда этого не делали, кто-то сказал, что мать потом выбрасывает его из гнезда. Такого злодейства мы с Зиной не могли себе позволить. Белоснежным благоуханным облаком окутывалась черемуха, прогревалась земля и уже дышала теплом, и, наконец, я бегу к бабушке с благой вестью: «Римме и Зине разрешили бегать босиком!» Бабушка выходила из дома, придирчиво оценивала обстановку, даже щупала рукой землю и, наконец, разрешала: «Ну, беги!» И я уже лечу, ощущая босыми ступнями щекочущую ласковую мягкость травы-муравы. Это ли не счастье?!

Помнятся мне и мои детские грехи. Лет в пять я украла у эвакуированной девочки куклу. К тому времени все мои довоенные куклы были побиты и бабушка шила мне кукол из тряпок с нарисованным химическим карандашом лицом. Вернее, я не знала, что украла. Я просто взяла эту голубоглазую красавицу, унесла домой и посадила ее посреди своих самоделок. Пропажу быстро обнаружили, куклу у меня забрали, а рассерженная и смущенная перед людьми мама даже покричала на меня и нашлепала по мягкому месту. Было немного больно и сильно обидно. Бабушка провела со мной беседу, что это называется воровство, и что брать чужое — тяжкий и стыдный грех перед Богом. А Бог — это тот, который живет на небе, все видит, даже когда человек думает, что его никто не видит. И об этом надо помнить. Чужое брать нельзя — это я запомнила на всю жизнь.

Однажды мы играли в пятнашки. Я бегала быстро, и редко кому удавалось меня догнать. Но тут мне не повезло. Товарищ наших детских игр, сын завхоза, Володька, в этот раз уверенно догнал меня и легонько хлопнул по спине ладошкой. И в этот момент я налетела скулой на торчавший в калитке гвоздь. Брызнула кровь, я испугалась и заорала. Выскочила бабушка, увидела кровь на лице. Тоже испугалась, потащила меня в больницу, где мне залили ранку йодом. Было очень обидно, что Володька меня догнал, и сильно щипало. Мама на меня сердилась, а я в слезах оправдывалась, что это меня Володька толкнул на гвоздь. Произошел разбор полетов. Отец порол Володьку вожжами. И он теперь орал во все горло. Он и сам думал, что толкнул меня, ведь он в этот момент ударил меня ладошкой. И только одна я могла соизмерить силу удара, я знала, что он не виноват — я сама нечаянно налетела на этот гвоздь. Но сказать об этом тогда мне не хватило духу. Ранка скоро зажила, и шрама не осталась. Скоро всё забылось, и мы снова играли вместе. Душа моя не забыла, на ней остался шрамик. Возможно, это были совершенно необходимые человеку детские прививки от воровства, от предательства и много от чего другого, о чем мы даже вспомнить не можем, а душа помнит и бережет нас…

Юность нельзя отменить или перенести на другое более благоприятное время. Вопреки войне и тревоге, ожиданию вестей с фронта наш дом был до краев наполнен молодой радостью. В доме три молодые девушки — сёстры отца, взрослеющий двоюродный брат Тотик, приходили к нам их подруги и друзья. Постоянно слышался смех, шутки, розыгрыши, песни под гитару, танцы под патефон. Конечно, я вертелась у них под ногами. Помню, как заводили патефон, предупреждая друг друга: «Сильно ручку не крути — пружина лопнет». Шипела игла на краешке пластинки, пары изготавливались и, наконец, звучал вкрадчивый, проникающий в сердце голос Вадима Козина: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» и «Осень, прозрачное утро, небо как будто в тумане…», «Когда простым и нежным взором ласкаешь ты меня, мой друг, необычайным цветным узором земля и небо вспыхивает вдруг…». Когда кому-то не хватало пары, брали в партнеры меня. Шаркая подшитыми валенками, все учились танцевать, учили меня. И это золотое свечение юности, сияние очередной чьей-нибудь влюбленности не могла погасить ни война, ни скудноватая еда, ни скромная одежда.

Каждая из девушек была одарена своим талантом. Старшая, Зоя, была очень серьезной и вдумчивой, с хорошими математическими способностями, очень интересовалась химией. Она считала себя уже взрослой, относилась к сестрам строго и старалась по мере сил укротить веселое буйство молодежи в доме. Она преподавала в школе математику и химию, мечтала стать инженером. Младшая, Шура, пела. Слух у нее был великолепный, голос небольшой, но хорошего тембра. Она постоянно если не пела, то напевала, если не напевала, то мурлыкала что-то себе под нос. Средняя, Женя, обладала природным актерским даром. И дар этот был особо редким – комическим. Она могла изобразить, передразнить любого, метко подмечая особенности говора, интонации, походки. Она великолепно читала басни Крылова и рассказы Зощенко. Все они участвовали в самодеятельных концертах, спектаклях на сцене клуба. И я еще помню этот гром аплодисментов в клубе, когда Шура пела «Челиту»: «Ай-я- я-яй, что за девчонка! На всё тотчас же сыщет ответ, всегда смеётся звонко!» и «Чайку»: «Ну-ка, чайка, отвечай-ка, друг ты или нет? Ты возьми-ка, отнеси-ка милому привет!». А Женя изображала в лицах героев Зощенко, и зрители хохотали до упаду. И обе они танцевали, и обе знали, что будут артистками.

Женя была особенно одержима своей мечтой. Помню, летом в село приехали цыгане, раскинули на лугу кибитки, ходили по домам, гадали на картах и по руке, выпрашивали еду, какую-то одежду, цыганята вертелись, как чертенята, плясали, подворовывали. И нашу Женьку как околдовали, целыми днями она торчала в таборе, однажды даже не пришла домой ночевать — просидела с цыганками целую ночь у костра. Мама была в ужасе, бабушку отпаивали каплями, устроили домашнюю разборку. Главный вопрос: «Зачем тебе это было надо?» На что Женя, потупившись, отвечала, что изучала цыганские обычаи, хотела научиться плясать цыганочку с плечиками. «Научилась!?» — прикрикнула мама. И Женька тут же пошла под «ля-ля» танцевать цыганскую пляску, которая называлась «Пролётка». И, действительно, мелко дрожала плечами при неподвижной стройной шее и спине, и острые девичьи грудки ее не колыхались. Это был высший цыганский класс, и Женя его освоила. «В баню! Немедленно! — скомандовала мама, — вшей уж точно набралась!» Вечером, вымытая и отпаренная в бане Женька давала в доме цыганский концерт. Звенели цыганским весельем гитары, на которых играли Зоя и Тотик, с бумажной яркой розой в распущенных волосах, в широкой цветастой юбке, в яркой кофте с бусами, с шалью на плечах Женя пела вместе с Шурой цыганские песни, плясали с ней «Пролетку», но «с плечиками» получалось у нее одной. И даже я выскочила в круг, не в силах совладать с призывом цыганской пляски. Что поделаешь, вздыхала мама, действительно, артистка.

А Женя преподнесла очередное представление. Я видела, что они закрывались в своей комнате, шушукались, хохотали, явно что-то готовили, а чуть стемнело, из дома выскользнули Женя в цыганской одежде и Тотик в вывороченном наизнанку пиджачке, штаны подкачены до колен, на голове какой-то невообразимый картуз, и лицо в саже, в руках молочный бидон. Никто их не видел, кроме меня, а мне велели молчать. Это я умела тогда и умею до сих пор – хранить чужие секреты. Часа через два они пришли, Женя выложила на кухне заработанные припасы — хлеб, картошку, молоко. Оказывается, они ходили гадать в ближайшую деревню к бабушкиным знакомым. В своей комнате Женя рассказывала сестрам с хохотом свои приключения, и я, конечно, тут же слушала, как все было. Они с Тотиком зашли в избу со всеми цыганскими приговорками и «золотая-бриллиантовая», и «всю правду расскажу», и «вижу-вижу твою печаль, долго не имеешь вестей от сына», и «позолоти ручку». И так как Женька знала все события, все радости и боли семьи, то одно за другим и выложила со всеми цыганскими повадками. Хозяйка ахнула – всю правду рассказала цыганка, и карты раскинула и нагадала, что от сына скоро весточку получит. Вытащила свежий каравай хлеба, налила в бидон молока. Тотик стоял ни жив, ни мертв — а ну, как узнают! «Што-то парнишка у тебя слова не вымолвит? — спросила хозяйка. «Горе у нас! — сокрушенно покачала головой «цыганка», бежали от немцев, попали под бомбежку — от испуга братишка совсем немой сделался».

Утром хозяйка прибежала к бабушке и рассказала про необыкновенную цыганку, которая знает «всю правду» и обещала, что скоро они письмо от Васи получат. У бабушки не хватило духу открыть ей правду, отнять надежду. И бабушка, в которой тоже был заложен незаурядный актерский дар, очень правдоподобно изумлялась. Через месяц они получили письмо от Васи — был ранен в плечо и в руку, лежит в госпитале, вот сестричка пишет письмо под его диктовку. Вот и не верь после этого в чудеса!

В 1943 году Женя окончила десять классов и послала запрос в театральный институт, который во время войны находился в Свердловске. И ей пришел вызов на экзамены. Помню, письмо принесли, когда они с Шурой месили ногами глину, готовили обмазку для печки. Она так и заплясала от радости, получив этот вызов. Все в доме удивились, что ей ответили. А я и сейчас удивляюсь – война, разруха, голод, а институты работали, даже театральный. Как ее ни уговаривали подождать, когда кончится война, или выбрать другую специальность — НЕТ! — она станет артисткой. И поедет сейчас, немедленно! Собрали ее в дорогу, достали деревянный сундучок, в который она положила вещички, перевязали веревкой, дали еды на дорогу, выделили денег. Как ее отпустили во время войны, одну, в такую опасную дорогу, я не знаю. Думаю, переубедить ее было невозможно, она была одержима своей идеей — стать артисткой.

Недели через две получили телеграмму. Ее приняли в театральный институт! А потом она прислала счастливое письмо, где писала, что поселили ее в общежитие, что начались занятия. В следующем письме уже были жалобы, что холодно и голодно, что учиться неинтересно, она хочет роли играть в спектаклях, а их заставляют учить скороговорки «Карл украл у Клары кораллы» и «от топота копыт пыль по полю летит» и всякую другую чепуху. Помню, бабушка сушила сухари, толкла их в ступке на крошки, и посылала Жене в посылке мешочки с крошками, не забывая сушеную свеклу, морковку, лук. Как же, наверное, болело у нее о дочери сердце! А уже зимой, когда замели метели, вечером постучались в дверь. Бабушка открыла дверь — Женя! Она вошла в дом, бросилась к печке, замерзшая, маленькая, худенькая. Отогревшись, отъевшись — заплакала, не выдержала, уехала из Свердловска! Буду, говорит, учиться после войны. Позднее, в лицах вспоминала, как она сдавала приемные экзамены. Когда я смотрю фильм «Приходите завтра», обязательно вспоминаю Женю. Наверное, и у нее что-то было от Фроси Бурлаковой. Конкурс был очень большой. Сдавали экзамены девушки из актерских семей городские, модные, с завивкой, нарядные. И Женя тут же с курносым носом, с косичками, с деревянным сундучком вместо чемодана. Но первый тур прошла. И второй начался. Читала рассказы Зощенко, басни, показывала все, что умела. Комиссия не смогла остаться невозмутимой — смеялись. Вдруг у нее перехватило голос, закашлялась. Седая красивая артистка с королевской осанкой, которую Женя больше всего боялась, одна из членов приемной комиссии, вдруг поднялась, налила и подала ей стакан воды. И Женя поняла, что она нравится, и что ее примут. Последний вопрос был: «А плясать вы умеете?» И Женя пустилась вприсядку. Комиссия захохотала. Приняли! «Почему ты не сплясала «Пролетку» с плечиками?» — спросила Шура. «Цыганочку почти все танцевали, я не хотела быть, как все», — сказала она. Должно быть, Женя сыграла перед комиссией деревенскую простушку. Не вышла из образа — не так была проста. Да, наверное, и члены комиссии это поняли.

Билет на поезд из Свердловска она взяла до ближайшей станции, насколько хватило денег, потом ходила по вагонам, пряталась от проводников, в одном вагоне дала концерт, ее покормили, собрали еды, немного денег, проводник разрешил ехать дальше, только посоветовал прятаться от контролеров. Добралась… Работала в одной из деревенских школ учительницей, потом мама отправила их с Шурой в Вологду на ускоренные курсы медицинских сестер. Вернулись, работали в больнице. Шура работала медсестрой, мечтала учиться петь. Все как-то не решалась ехать куда-то поступать. После войны вместе с Женей уехали к старшей сестре Серафиме в Таджикистан. Обе работали медицинскими сестрами. Младшая, Шура, умерла раньше всех, оставив маленьких сына и дочь. Женя воспитывала ее дочь, которую назвали, как и меня, Тамарой. Мальчика забрал отец в свою новую семью. Женя с возрастом стала верующей, очень религиозной. Это помогало ей жить.

Зоя в 1944 году поступила в Ленинградский технологический институт. Помню, бабушка также посылала ей посылки с толчеными сухарями. У Зои характер оказался покрепче, она училась и работала, получила диплом инженера-технолога с отличием. Направили ее работать на завод синтетического каучука в город Темиртау, дали комнату. Зоя вызвала к себе свою мать, и бабушка впервые на моей памяти уехала из нашей семьи.

Весной 1945 года все ждали объявленного конца войны. Наши были под Берлином, все понимали — скоро войне конец. И, наконец, этот торжествующий, великолепный голос Левитана! Я радовалась и победе, и тому, что в школу сегодня можно не ходить — праздник! А потом мы стали ждать отца. Он приехал в отпуск в ноябре 1945 года, когда я уже училась во втором классе — именно так, как я неосознанно напророчила в четырехлетнем возрасте. Отец добирался от Шарьи до Павина несколько дней. Была распутица, и найти транспорт было почти невозможно. В Шарье их собралось четверо военных, которым ехать в сторону Павина. Наконец, нашли человека, который ехал до села в 25 километрах от Шарьи. Ну, что ж, поехали. Потом искали следующую оказию, доехали до промежуточной деревушки. Там пришлось заночевать. Утром искали, кто бы повез дальше – никто не соглашается – грязь по колено, говорят, надо ждать, когда подморозит. В деревне все женщины, из мужиков только мальчишка- подросток. Спутник отца начал его уговаривать доехать километров 15 до следующей деревни. Нет, упирается, не поеду, мне и дома хорошо! Тогда военный говорит, видишь — это у меня ракетница. Повезешь нас, дам стрельнуть в небо. Мальчишка поторговался – два раза стрельнуть, один раз сейчас, один раз в конце пути. Поехали! И так добирались на перекладных, пока на последнем этапе нашлась грузовая машина-полуторка. И шофер всех взял.

Отец успел позвонить из Пыщуга, мол, еду, встречайте! Приехал к вечеру, когда меня уже уложили спать, но я не спала, ждала, и вот уже заскользили по потолку световые полосы от фар. И кто-то вошел, и все закричали, и кто-то заплакал, и я стала от нетерпения прыгать на кровати, позабыв, что это строго запрещалось. Дверь в спальню открылась, и вошел человек, похожий на свои фотографии. Когда-то слышанный голос произнес: «А где тут наша барышня?!» И взял меня на руки, и крепко прижал к себе, и я вспомнила давным-давно забытое ощущение колючей мужской щеки. Это был мой папа. Он вернулся с войны!

Отпуск у отца был длинный, что-то около двух месяцев. Когда выпал снег отец иногда ходил на охоту, возвращался с добычей. Бабушка тушила в русской печи зайчатину. И это было невероятно вкусно. Каждый раз он вынимал из кармана завернутый кусок хлеба, протягивал мне и говорил: «Это тебе от зайчика!». Я уже была взрослая девочка, но краешком души все-таки верила, что, может, это правда. Хлеб съедала с аппетитом. Однажды он взял меня с собой на охоту. Мы оба надели лыжи и пошли в ближайший лесок. Это было неизъяснимое счастье — идти за отцом проторенной в пушистом снегу лыжней. Зайцев мы видели два раза. Но отец не стрелял, смеялся: «Ишь, косой, какой прыткий — жить хочет!» Позднее подумала, что, вероятно, из-за меня — не хотел, чтобы я видела, как убивают.

Отец уехал в декабре, мама поехала его провожать до Шарьи, а я опять ревела и просила взять меня с собой. Не взяли. Отцу определили место службы — военный госпиталь города Стрий в Западной Украине. За нами он приехал в июне, когда я окончила второй класс. Помню, учительница, Агния Павловна, в конце года читала вслух приключенческую повесть, которую с продолжениями печатала в каждом номере газета «Пионерская правда». В повести действовали героические дети, которые заметили в тайге нарушителей границы и пошли по их следу. Потом они их упустили из виду, заблудились, и вот, наконец, вышли к таежной речушке и увидели на другом ее берегу костер. Тут занятия в школе окончились, и нас распустили на каникулы. Агния Павловна сказала: «Ребята, запомните, чем закончился этот номер газеты: «Дети увидели на другом берегу горящий костер». В сентябре мы с вами продолжим чтение». Я уехала с родителями из села, так и не узнав, чем там дело кончилось, и что это был за костер. Забавно, но время от времени всю жизнь я об этом вспоминала.

Наша большая семья распалась, и это было закономерно. Двоюродный брат Тотик с матерью и тетей Мэри уехали в Ленинград. Его отец, мамин брат, Виталий Иванович, пропал без вести, и тетя Лиля торопилась в Ленинград, чтобы начать поиски мужа. Никаких сведений о нем не было нигде, но она ждала его всю жизнь. Когда она умерла, его продолжал ждать уже взрослый сын, которого я так и звала детским именем — Тотик. Помню, уже в 70-х годах я была у них в гостях в Ленинграде. Вместе с ним, его женой и дочерью мы ездили на целый день в Петергоф, а когда вернулись, соседи по коммунальной квартире сказали, что приходил пожилой мужчина, спрашивал про их семью и про всех довоенных соседей. И Тотик буквально взвился: «Это отец приходил! Зачем, зачем я с вами поехал»!» Он долго не мог прийти в себя, и все ждал повторного визита неизвестного человека. Но больше никто не приходил. Семья Ивковых уехала из Павина раньше нас, мы расстались с подругой Зиной на долгие годы. Вскоре и наша семья собрались к отъезду.

Я сидела вместе с родителями среди наших упакованных вещей в кузове грузовой машины, которая называлась полуторкой, оглядывалась на наш исчезающий вдалеке дом, на ближайший лесок, в который мы с Зиной ходили за ягодами, помню, шептала: «До свиданья березки, до свиданья, елочки!» Мне не было грустно, я не осознавала, что это навсегда. Как всякому ребенку, прошлое мне не было интересно, меня манило то, что впереди. Это сейчас пришло время, когда я оглядываюсь назад. А тогда все было впервые: паровоз, вагоны, электрический свет, который зажигается легким щелчком выключателя, водопровод, когда вода льется светлой струйкой из крана, нет никакой темной, дышащей холодом тайны колодца. И еще такая замечательная вещь есть на свете — мороженое! — сладкое колесико между двумя круглыми хрустящими вафлями. А еще на Украине есть яблоки-груши-сливы-вишни-черешни! И грецкие орехи! И даже смородина – красная и черная!

Мама регулярно переписывалась с павинскими друзьями. Так года через три мы узнали, что семья Зины вернулась из Краснодара в Павино. Я вдруг неожиданно для самой себя сказала: «Мама, давай, и мы туда вернемся!» Мама улыбнулась: «Это невозможно!» А я начала плакать навзрыд. Я проплакала целый вечер, заснула в слезах, проснулась утром с тоской и продолжала проситься в Павино. У меня поднялась температура, и мама не пустила меня в школу. Что меня туда так тянуло в это Павино? Что я там забыла? Там осталось что-то большее, чем чудеса цивилизации, чем фрукты-ягоды и даже мороженое. Это было необъяснимо, и долго-долго не сознаваемо. Именно тогда, в детстве, словно что-то живое поселилось где-то посредине груди, легло в основание моей сущности, стало первопричиной побуждений к поступкам и чувствам, источником моих удач, ошибок, разочарований, оно радовалось, печалилось и мучалось совестью. Там, в Павине, началась Я.

* * *

“Навылет в сердце родина сквозит
Потусторонним или свежим дымом…”
Валерий Михайлов

Вот с такими чувствами и воспоминаниями я поехала в Павино. С Валентином Ивановичем Поповым, который взял билет на этот же поезд, мы встретились в Москве, на Ярославском вокзале, возле камер хранения, предварительно условившись об этом в телефонном разговоре. Я узнала его по военной выправке, по дружелюбной улыбке и тотчас же прониклась к нему искренней симпатией. К сожалению, мы ехали в разных вагонах, но после посадки он зашел в мое купе, и под уютный стук колес мы поговорили. Уже вскоре после Москвы за окном начался деревянный край — деревянные дома, деревянные, хозяйственные постройки, деревянные заборы, деревянные тротуары. И к железнодорожному пути настойчиво подступали березы, осины, ели смешанного леса. На все это, мне, давнишней жительнице пустыни смотреть было особенно интересно и приятно.

Уроженец деревни Карпово Павинского района, полковник Валентин Иванович Попов, вышел в отставку с должности заместителя начальника химических войск государств-участниц Варшавского Договора. Что делать в отставке, в неожиданном бездействии человеку пытливого ума, полному физических и душевных сил? Валентин Иванович заинтересовался истоками своей фамилии. По семейному преданию их род пошел от попа, поэтому и такая фамилия. От кого именно? Валентин Иванович пошел в Российскую Государственную библиотеку, после долгих поисков нашел Вологодские губернские и епархиальные ведомости 1834 года. Чтение настолько захватило его, что все свое свободное время он посвящал изучению этих исторических документов.

В епархиальных ведомостях был опубликован список учащихся духовной семинарии, окончивших ее в 1840 году, в котором он нашел имя своего прапрадеда Ивана Ломакина. Узнал человек, что хотел, казалось бы, можно и остановиться. Но, как говорит нынешняя молодежь, Валентин Иванович «подсел» на это занятие, которое сродни кладоискательству, стал просто одержимым своей идеей разобраться в корнях народа, населявшего край, из которого вышел он сам. Он изучил труды историков Соловьева, Ключевского, Валишевского, разыскал в Москве архив древних актов, добился допуска к архивным документам. Когда из хранилища привезли на тележке 11 томов писцовой книги за 1626 год, он сначала обрадовался, а потом чуть не впал в отчаяние. Книги были заполнены скорописью на церковно-славянском языке. Он не пал духом, нашел методическое пособие и после упорных трудов и бессонных ночей изучил церковнославянские буквы и цифры, пользовался специальными словарями церковнославянского языка. В одной из писцовых книг были описаны 57 волостей Верхнего Поветлужья: население, дворы, названы фамилии глав семей, имена сыновей. Работал он и в архивах Великого Устюга, Вологды, Петербурга. Все затраты на поездки, естественно, были за свой счет. Так прошло 18 лет. В результате написан уникальный историко-краеведческий труд общим объемом более 300 страниц текста с приложением более 130 старинных фотографий, около ста страниц графиков и диаграмм, 35 цветных карт. Работа его заслужила прекрасные отзывы и рекомендации к печати академика РАО С. О. Шмидта и других ученых-историков. Губернатор Костромской области В. А Шершунов твердо обещал выделить деньги на издание, но не успел – погиб в автодорожной катастрофе. Новый губернатор, И. Слюняев, пока этой идеей не проникся. Издание книги «повисло в воздухе». А так нужна эта книга именно сейчас для самосознания и самоуважения народа, для знания им своих корней, для воспитания молодежи патриотами своего края, а, значит, своей страны…

Валентин Иванович рассказал мне то, что по своему малолетству я тогда знать не могла. Географически село Павино, как и весь этот край, расположено на водоразделе Северные Увалы. Я так понимаю, что когда юная наша планета содрогалась, исторгая из себя Уральские горы, волны земные расходились от этого места; постепенно затухая и затихая, они застыли во времени вздыбленными холмами и долинами Северных Увалов. В XIII- XVI веках эта местность была населена народом коми. Один из первых этапов заселения этих мест славянами приходится на XVI – XVII столетия. Спасаясь от польско-литовских притеснений, жители деревень центральной России, а также Галичского и Устюжского уездов тысячами бежали в глухие леса, селясь на берегах рек и речушек. В конце XVIII века наблюдается массовое заселение этих мест людьми с берегов Юга, Вятки и из Архангелогородской губернии. В средине XIX века на Южных склонах Северных Увалов разразился сильный лесной пожар, уничтоживший таёжные леса. На земли, освободившиеся от лесов в результате пожара, устремились переселенцы-земледельцы с рек Ветлуги, Вохмы, Вятки и Маломы. Местность в разные периоды была заселена коми-зырянами, коми-пермяками, черемисами (марийцами), вотяками (удмуртами). Разноплеменность населения Ветлужского края дала несколько диалектов. Одни «чокали», другие «цокали». Это еще я помню с детства. Пришла к нам в дом женщина, попросила разрешения позвонить. Покрутила ручку телефона и сказала в трубку: «Станчия, причепи миличию!» А другие говорили «Вологоцькие цветоцьки». О названии села «Павино» есть два предположения. В переводе с финно-угорского языка можно выделить два корня — «пай» и «вино». Пай — ива, ветла, вино — косогор. Можно предположить, что косогор, на котором расположено село, когда-то было покрыто ивняком. Второе предположение — от имени «Пава», «Павла». Хороша, должно быть, была эта женщина!

Ночью я долго не могла уснуть, растревоженная разговором, новыми сведениями, о которых рассказал мне Валентин Иванович Попов. Невозможно не восхищаться этим человеком. То, что он сделал, смело можно назвать подвигом. За эти годы подвижнического труда он словно поднялся над временем и пространством, просматривая вглубь историческую перспективу своего народа. Что его к этому подвигло? Мы стесняемся вслух произносить это слово. Думаю, это любовь. Любовь к своему, краю, к своему народу, к родине. Любовь к жизни… Собственно, это и есть побудительная причина всякого вдохновенного труда.

Наш поезд прибыл в Шарью в девять утра. Прощаемся с Валентином Ивановичем, он уезжает в Павино на рейсовом автобусе, а мне почти три часа ждать прибытия поезда из Санкт-Петербурга, на котором приезжают Зина с мужем и пятилетней внучкой. Насчет пятилетней внучки как-то тревожно — ребенок ведь, начнет капризничать, канючить, испортит все настроение… Посмотрим. Здание этой крупной станции явно дореволюционной постройки — толстые стены, большие арочные окна, арочный застекленный вход, истертая, исхоженная метлахская плитка пола. Вот сюда входили мои родители после окончания института, волновались, что это за место, куда их занесло. Ходили здесь, наверное, покупали в буфете ситро. Отсюда отец уезжал на войну, сюда возвращался осенью сорок пятого года, и каким счастьем для него было увидеть это название: «Шарья» — почти дома! Отсюда уезжала наша семья летом сорок шестого года. Здравствуй, Шарья, оказывается, пришлось снова увидеть тебя!

Объявили прибытие поезда, на котором приезжают друзья. Поезд прибывает на третий путь, и я жду у лестничного спуска с переходного моста, волнуюсь, узнаю ли Зину, узнает ли она меня, не виделись с девятнадцати лет, последних фотографий не посылали друг другу, как будто опасались друг друга разочаровать… Ищу глазами в спускающемся потоке людей. Нет…нет…нет… И вдруг оклик: «Тамара!» Да вот же она, Зина! Как же можно ее не узнать! Мы смотрим друг на друга